На мой скромный взгляд, это хорошо бы прочесть всякому.
Сергей Лозница: «Ни черта не срастется»

Режиссер-документалист и математик — о своем игровом дебюте и отсутствии цикличности в русской истории

Дальше ›

</div>
А в "Искусстве кино" №7 - безупречный текст Жени Гусятинского о фильме и его авторе: "Счастье мое" - самый страшный и ясный фильм о незагадочности русской души". Сходите в "Фаланстер", купите номер. Качество рецензии адекватно качеству фильма - той же точности и тонкости конструкция. Женя - великолепен.

На сайте его совершенно очевидно вывесят нескоро - номер, тем не менее, уже в продаже. 
Так что вывешу собственный материал о драматурге Павле Пряжко из "Искусства кино" № 5 здесь.
Он для меня довольно важен.

Ольга Шакина
Не лирик, не прозаик 

Рассказывают, на последнем театральном фестивале «Любимовка» после читки одной из самых расхваленных пьес прошлого года - «Убийцы» Молчанова – в задних рядах забившей подвал Театра.doc публики возникло шевеление и вперед протиснулся небольшого роста человек. «Мата нет, клей не нюхают... – возмутился он. – Это где все происходит вообще?».

( дальше )

 

Обманчиво добротный фильм Бовуа «О богах и людях» - каннский Гран-при о католических подвижниках в Алжире, которых в спорный геополитический момент без труда берут к ногтю местные исламисты – идейно гораздо интересней, чем я думала. Ожидалась драма о столкновении культур, максимум – с неоднозначно расставленными акцентами («и те, и другие не такие плохие»; «и те, и другие не такие хорошие»). Оказался даже не антирелигиозный – внерелигиозный фильм.

Коллизия проста – когда обстановка начинает накаляться, стригущие кусты, врачующие детей, по часам поющие псалмы посреди североафриканской полустепи братья должны решить: драть или не драть домой западно-гуманистические когти. Сначала один миссионер интересуется у другого, не зря ли прожита его жизнь, посвященная конкретному служению невнятным идеалам, и стоит ли ее бессмысленно прерывать, на что тот отвечает: «Ты умер в тот самый момент, когда посвятил себя Богу». Потом монах цитирует философов Просвещения. Когда обреченные европейцы садятся за стол выпить последнего вина, заведя в манитоле «Умирающего лебедя» - все уже кристально ясно.

Религии нет, она умирает, век иллюзий короток; одна побеждает и сменяет другую, и этот цикл неизменен. Чем отличаются одни – дикие и шумные – персонажи от других, тихих и воспитанных? Вторые происходят из несколько более пожилого социума. Великая же иллюзия на всех одна – используется ли для того, чтобы усмирить собственные страсти, или чтобы оправдать их. Религия – заслонка¸ возводимая с целью отгородиться от самого себя; с такой не только жить, но и умирать легче. В финале интеллигенты в рясах исчезают в снежном буране вместе с ведущими их на расстрел головорезами – и тут уж понятно: мотивации тех и других настолько иллюзорны, что не были б вовсе достойны внимания, если б в момент столкновения не вызывали таких мрачных последствий. Монахи, пытающиеся перепеть шум вертолетного винта, выглядят скорее нелепо, нежели героически. Зачем умираете? Низачем: затем, что готовы умирать за идеологию, определиться с которой, укорениться в которой значительно проще, чем ходить по земле, уходящей из-под ног.

О готовности умирать – и убивать – за идею как основе таинственной русскости («русское как нечто жуткое, темное, топкое, странное... и очень идиотское») и пресловутая картина Лозницы, которую вдумчивые посетители сочинского пляжа наперебой клеймили антирусской; а ведь она тоже не анти-, но совершенно вне-. Отсюда и обида: обидно, когда самую сложную, многогранную составляющую твоей инфантильной натуры некий тип с математическим образованием берет да и не берет в расчет.

Не говорю о беспощадном «Лурде», в котором рассказ о природе иллюзий ведется на такой высокой поэтической ноте – уши не зажмешь.

Таким образом, подробно задокументированная МК в прошлогоднем каннском номере «Искусства кино» волна богоискательства приняла наконец экологичный оборот – некого искать; удивительно, что тот же Лозница в своей песни обличения иррацио не опустился до прямолинейных купольно-колокольных параллелей. Очевидно, как любой рациональный черт, бежит церковной тематики; отчего-то нет сомнений, что именно к ней в ближайшее время обратится.

С какого-то дуру досмотрела нынче сериал "Исаев", а во время уборки включила постбердяевскую "Русскую идею" Сельянова, где он доступно, в формате BBC, раскладывает по полкам философскую составляющую классического русского кино. Почему он это делает - понятно. Но на кой это сделала я?
Я и так все знаю, помню, чувствую - и каждым атомом хочу отмежеваться от этой истории, улетучиться из пространства, где живут утопией, где неоспорим примат общественного над личным, а духовного над физическим, где воевать можно только с вообушевлением и "за...!", а устало брать в руки оружие, поскольку нет другого выхода - социально-общественный моветон. Где настолько не уверены в себе, так по-подростковому брезгливы к собственному телесному началу, что постоянно ставят над собой эксперименты - и каждый раз делают вид, что финал непредсказуем. А погибнешь во имя? А не сдашь под пытками? А поживешь ради будущего? А умрешь ради него?
Доморощенные космоцентристы, идеалисты драные, который век носящиеся с голой задницей в поисках идеи, которая наконец позволит им обрести идентичность, объяснить самим себе, на кой столько времени потрачено на эту кровавую беготню.
Общество, развившееся до уровня стихийного пубертатного нонконформиста, который объясняет гормональные истерики собственной неповторимостью, а более всего оскорбляется чужой улыбкой. Ему четырнадцать, но мускулатура наросла, и он с удовольствием, в качестве необходимой разрядки съездит по морде хоть бы и сорокалетнему - неважно, смеется тот над его прыщами или умиляется юношескому максимализму с высоты лет, прожитых в государстве с долгим конституционным опытом.
Предок, предок с бородой в косицах, зачем забрал ты так далеко на восток, зачем выбрал реку, а не море, зачем пошел с Рюриком, а не с Гутрумом?
...И в этот момент над домом пролетели бомбардировщики, распугав голубей и отлично зарифмовавшись с трубной озвучкой эйзенштейновского рубилова.

UPD Отмечу, что к произведениям Сельянова и Урсуляка отношусь вполне положительно - просто они, не сговариваясь, напомнили мне об одном из самых чудовищных периодов русской истории in particular и о специфике русскости in general. Снова вспомнить, осознать, содрогнуться - ничего приятного, доложу вам, тут нет

Вчера по просьбе друга mumr_bredun - в ночи сорвался гость - ездила на запись "Картины маслом", где провела одно из лучших похмельных утр в жизни: т. н. "утро с попами" (с). Прихожу - а в гримерке минимум трое в рясах плюс юркий сурковский богослов, поэт-достоевист Волгин и пара воцерковленных историков. Будучи нежным атеистом, и без того несколько утомленным пропитавшей социум густой соборностью, я, признаться, порядком скисла и даже ухватила со стола калорийную печеньку: стресс все спишет.
Обсуждать надлежало документалку про священников на войне плюс "Попа". Низкий поклон режиссеру Хотиненко, что не приехал - явись он, стены студии грозили бы замироточить (ведущий начал программу, перекрестясь), а так в аквариум со святой водой пустили одинокого мелкого нехристя. Да еще с карт-бланшем на наивные вопросы - перед записью Быков мрачно провозгласил: "Сегодня, Шакина, я буду молчать - а вы говорите, что хотите! Чтоб не писали потом гадостей в ЖЖ" (хотя, помилуйте, какая ж это гадость).

Короче, за полтора часа мне сообщили следующее:
- в июне сорок первого навстречу фашисту выдвинулось "православное воинство" (дедушка, поздравляю - ты православный воин, хочешь узнать, как они выглядят - сходи в галерею Глазунова)
- главным орудием в борьбе с врагом стала православная вера (я-то думала, эти, как его, "Катюши")
- давно уж существует историософия Победы (так, переломный момент Курской дуги пришелся аккурат на некий красный день церковного календаря)
- провозглашенная в Конституции светскость нашего государства - главная его проблема (на попытку оспорить утверждение "на войне атеистов нет" дама-историк сухо заметила: "Я говорю всего лишь о цифрах" - ходила по окопам? считала молящихся?)
- в святой праздник Девятого мая патриарху Кириллу недурно бы стоять рядом с президентом, принимая парад (почему не вместе с Лазаром и Гайнутдином?).
В целом, мне доставили массу удовольствия - и обозвали "так называемым либералом", и попросили "так прямо и сказать", и ахнули, когда я сравнила жития с агитпропом. 
Впервые я примерила амплуа гостя-маргинала - на ток-шоу недавнего прошлого таким, бывалоча, выступал старый коммунист, обличавший сидевшую вокруг просвещенную богему, или националист, неуютно жмущийся в кругу конструктивно настроенной интеллигенции.
Теперь из мэйнстрима выпадает неверующий. 

Забавно следить за марш-броском очередной кислотной сурковской идеи по обретению нацидентичности - поженить великопобедный дискурс с православным. Давайте Кирилл провозгласит День победы святым праздником. Давайте благословит с Мавзолея бронетанковую технику. Давайте Синод канонизирует Жукова. Давайте дадим проверенным кинематографистам бабла, и дочку комдива окрестят на плавающей мине, а поп отпустит красноармейцу грехи.     

Отличный план с одним "но": настоящие народно-соборные фильмы, "Поп" с "Предстоянием" довольно плохо собирают.
Хрен ли нужна святому народу ваша высокобюджетная милитаристско-православная идея.

Ну что, значится, сказать про "Усы-2", оно же "Спасти рядового барина", оно же Валентина Понияд? Не представляю, чего там Александр Ефимович Роднянский, по уверению Дмитрия Львовича Быкова, нашел революционного и неожиданного - все, о чем нам мечталось, в этом фильме есть. И эти купола, колокола, знамена, мягкие пяточки обрывочно, в режиме умирающего сознания (практически как во "Входе в пустоту"), разбавлены шмелем... цыганами... поскакать на лошади... На глазах у широкой общественности, не уставая каждую стадию собственного распада комментировать тысячей зажигательных интервью, человек рассыпается на части.
На банкете с полусладким шампанским "Крим" встретила хорошего человека Инну Т. Затронули дежурный круг тем - "некий одиозный медиаменеджер как абсолютное зло", "фонд как малозначащая фигня, которая не помешает Балабанову и дальше снимать про гниение и трупы", "сумасшествие на почве власти или прогибание за бабло как варианты венца карьеры кинопродюсера". Обсудили, а сошли бы в таких условиях с ума мы. Пришли к выводу, что сошли бы. Попросили друг друга в таком маловероятном случае себя отравить. 

Смурным январским вечером я потащилась в "Цвет ночи" смотреть короткометражку Хлебникова и Германики про белоруса. Там, за столом с вышеупомянутыми, судьба очень кстати и свела меня вновь с моей относительно старой знакомой Сашей Ребенок, неожиданно перекрасившейся в брюнетку.
Она сообщила, что играет в "Школе" (которая тогда только началась), я в очередной раз удивилась тому, что все эти годы вообще не подозревала, что она где-то кого-то играет (да еще так хорошо, но речь сейчас не о том). "А смотрела ли ты нашу "Жизнь удалась"? - спросила меня Саша. - Ты сходи, только там мат-перемат".

Спасибо Ребенку за то, что задала мне этот вопрос.
Спасибо Михаилу Угарову за то, что ушел с этой не понравившейся Боякову постановкой из "Практики", выкупил права на пьесу и выпустил ее в "Доке".
Спасибо Пряжко за то, что он вообще есть.
Но эта грандиозная штука стала для меня тем же, чем сигаревско-серебренниковский "Пластилин" для Вади (Вадя, если ошибаюсь - поправь): у меня началась новая драматическая жизнь с еженедельными молитвами в ДОКе, ЦИМе и ЦДРе.

С тех пор я успела поймать автора за рукав на "Новой пьесе", выцыганить у него все его тексты, какие не прислал - найти в интернете и превратиться в знатного пряжковеда. "Жизнь удалась" - его лучшая вещь: абсолютно безупречная, сдержанная, мощная (вот здесь Елена Гремина точно о ней говорит). И Угаров с Гацаловым адекватнейше поставили ее - так же сдержанно, так же безупречно, так же мощно.

Я была на постановке дважды (вновь спасибо Саше, которая кротко вписывала меня). Второй раз понравилось меньше - прекрасный, техничный артист Воробьев впал в грех стихийной, нервно-кокетливой импровизации и смазал все и всех. Но, слава богу, сидевшей в первой ряду Марии Мироновой все равно понравилось.
И вчера спектакль получил спецприз "Золотой маски". Спец. То есть так понравилось, что выдали внеочередной, отдельный.
Как же хорошо, правильно и круто.

Всех поздравляю - и всем еще раз спасибо.

Мечтаю переснять "Шультеса" с Джеймсом Дином Брэдфилдом - он такой аутичный, как надо. Главный герой будет карманник из Уэльса, работающий в лондонском метро. А называться все это, конечно, будет Cardiff Afterlife (фильм-то про афтерлайф как раз, кто видел - знает). Главное - удержаться и не поставить одноименную песню на титры: это уж, наверное, перебор.
Хотя чего там - римейк, римейк: я никак обрамить и повесить в прихожей украденный с позапрошлогоднего "Кинотавра" постер не соберусь.

Редкий, но, как всегда, мощный случай совпадения с Вадей, с которым мы стремительно превращаемся в культурных антиподов: Коляда - безусловно, что-то, будь это десять тысяч раз альмодоваровщина с балалайкой. Балаганный надрыв, избяной постмодернизм, громкие звуки - этого мы не любим, но тут абсолютное ого-го, не поспоришь.
Даже такой скромный театрал, как я, при кропотливом подсчете, оказалось, видал несколько штук "Садов" - "Современника" с деревянным Гармашом, МХАТа с визгливой Литвиновой, Някрошюса и, возможно, что-то в детстве еще (Овчарова и смутно припоминаемую застойную хрень по телевизору не считаю).
Так вот этот, как ни странно, мирит Чехова со Станиславским (комедия или элегия) адекватней и естественней всего. Вадя согласен.

Вот так, бывало, не знаешь, ни как закончишь, ни как начнешь день, предназначенный стать очередным Днем Въебывания по Клавишам.
Выйдешь с утра в хозмаг за половой тряпкой, купишь предпоследнее постное печенье в "Кофе Бине", будешь подхвачена голубым вертолетом реномеганом на срочную покупку блэкберри с самолучшей видеокамерой. Вечером очнешься в компании Воловика, Жени Ф. и спецзаказа "мне, пожалуйста, фирменную закуску под водку и кофе с молоком". А между утром и вечером успеешь вникнуть в детали биографии Ванессы Паради и посмотреть "Завтра на рассвете".
Там больная мама и два брата - один пианист, другой грузчик в супермаркете, увлекающийся историческими реконструкциями: шпага, плащ. Младший втягивает в свою гусарскую балладу старшего, и все бы ничего, но товарищам по ролевым играм палец в рот не клади - дай вызвать кого-нибудь на дуэль. И вот из т.н. социокультурной драмы - ослабление родственных связей, роль мужчины во внегендерном обществе, попытка обрести идентичность в общем прошлом, жизнь и ее имитация, игра и всерьез - все это потихоньку катится в поэтичный криминал. Иногда с легкими пережимами типа "двое уходят в туман", но как-то настолько в правильном смысле брефтэйкинг, что я как начала давиться рыданьями в самом начале, так и продолжала до конца.
Это же мой пункт поломки - мужчины и их иллюзии, за многие из которых - по крайней мере, по описанию, - не жалко отдать по десять женских реальностей. Прибивший меня Попогребский в целом тоже про то, но у него роли расписаны четче: морализатор, инфантил. А тут до последнего неясно, кто стоит на ногах, а кто гуляет в облаках. Да и после последнего, которое такое, что последнее не бывает, тоже не вполне понятно, кто вел себя по-детски, а кто совсем не по-детски. Шва между двумя реальностями - момента, где щуплый санитар онкоцентра превращается в многозначительного наполеоновского военврача - не просто не видно: его нет.
"А брат ваш играет? - Да, я играю". Остаемся зимовать.